Сергей Возняк: Из «американки» я вернулся другим

Сидим в кафе. Слушаю Сергея и вспоминаю почему-то совсем не к месту, как в советском кино про Калиостро итальянец Жакоб с лицом Абдулова божится: «Я вернусь. Только обязательно другим – вот те крест… совсем другим!».
 
…Хотя, почему «не к месту»?  Если выкинуть из фразы комический пафос  (речь-то  у нас не о смешном — о СИЗО КГБ),  да вспомнить,  насколько умное  получилось  у Захарова кино, то вполне и не кощунственна эта аналогия. Комедия 80-ых и трагедия  2010-го во многом перекликаются. Все те же сюжеты: фальсификация, нелепое положение,  попытка выкрутиться, Европа, уступки, любовь, дружба, власть, политика, ну… и все такое.
 
Мы говорили  совсем не эпохально.  Да и тема ограничена: о подробностях уголовного дела нельзя, о тех, кого выпустили вместе с ним, Сергей мало знает, о тех, кто там остался, — не знает совсем. В такой ситуации поначалу не грех вспомнить, что именно имел в виду народ, сочиняя пословицу: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.
 
«Мебель» сколотили заранее
 
— Я был уверен, что до тюрьмы дело не дойдет. Совершенно был спокоен, даже когда меня завели в камеру, — начал рассказывать Возняк. — Там уже было пятеро мужиков — я шестой. А  камера двухместная. Вот захожу я с доской. Мне дали такой свежесработанный настил для сна —  я так понял, что их там сколачивали заранее: СИЗО и так заполнено — там, по-моему, всего 18 камер переполненных, и нас еще всех нужно было разместить.
 
— То есть эти «доски» были приготовлены заранее?
 
— Я думаю, там уже было приблизительно известно, кого и сколько  поместят. Я бы вообще мог на Площадь не ходить, все равно место было уже выделено.  Но я имел несколько иное представление о предстоящей отсидке, которую я, конечно,  не исключал. Накануне задумался  о возможных последствиях 19 декабря. Понимал: намереваюсь совершить административное правонарушение, участвуя в несанкционированном митинге на Октябрьской площади. Наказание максимум 15 суток на Окрестина. К  этому я был готов: тепло оделся, похуже вещи выбрал. Когда ко мне в половине пятого утра приехали люди из  КГБ — человек 10-12, — я был спокоен. Они пришли без наручников, дали время одеться, все было корректно. Я  отнесся достаточно легкомысленно,  потому что на самом деле для меня все закончилось накануне вечером —  в 19 часов, когда избили Некляева. Без лидера мы практически уже не участвовали в событиях. Я думал: подержат трое суток  и выпустят. 23-22-го…    Даже, когда в камеру, рассчитанную на двоих (не более 9-ти квадратных метров), меня шестым поместили, я решил, что трое суток вполне переживу.
 
Но на первом допросе выяснилось, что я тут нахожусь в качестве подозреваемого, а это уже не трое, а 10 суток.  Когда по истечении  10 суток зампрокурора Минска  предъявил обвинение в организации массовых беспорядков  (от 5 до 15 лет), от легкомыслия не осталось и следа. На душе стало очень тяжело.   А сокамерники мои — ребята опытные, каждый подолгу уже там сидит — сказали: «Если не выпустили в первые дни,  готовься: минимум 2 месяца. Поскольку у вас там «групповое»,  наверняка до 20 февраля продлят или, скорее,  до полугода — за 2 месяца они не успеют всех  допросить». Мне стало как-то  уж очень нехорошо:  появилось самоедство, всякие паршивые мысли.  Я думал о детях, о родителях. Родители мои в России,  отец в больнице, я ему  последний раз 19-го декабря  звонил — мама в каталке его по больнице возит… я про него ничего все это время не знал. Эта неизвестность очень тяготила.
 
— А сокамерники как приняли? 
 
— Захожу я со своей доской, дверь захлопнулась, матрац мне кинули. Мужики говорят: с постелью разберемся позже, до вечера еще далеко — давай знакомиться.  Политический?  Ну — неважно. Пока ты тут в курс дела войдешь, должен понять два главных правила, их нарушать нельзя. Первое: вот ведро, туда — только по малой нужде.  Но всегда сначала посмотри, чтобы в это время никто не ел. И наоборот — не ешь, когда кто-то у ведра. Второе правило — ни слова о сексе. Я удивился: там самому молодому 27 лет, старшему — 36. Не понимаю, почему не поговорить? В чем острота вопроса? Вот я на Окрестина в мае трое суток отсидел — обсуждали без проблем. А они говорят: мы тут давно сидим — этот  год, тот — полтора. Если заикнешься….»  И тут я вдруг понял, куда попал.  Дело совсем не в сексе. Не только в нем. Здесь было тяжело именно морально. … Но на себе я это моральное давление во всей полноте ощутил потом.
 
Что значит отказаться от сахара
 
— Самый тяжелый день помнишь?
 
— Новогодняя ночь.  Так было плохо, просто совсем…  Там плохо всегда, но каждый преодолевает трудности в зависимости от ситуации и индивидуальных  качеств.  Про меня сокамерники говорили: внешне никак по мне не заметны переживания. Но я старался изо всех сил. Я решил для себя, что это — снова армия, снова я попал  в казарму, только тут нет увольнений. Потом я подумал: неплохо бы  что-то изменить  в своей жизни. Я очень люблю в чай добавлять побольше сахара, и соль люблю  — всегда, когда сажусь обедать,  не пробуя, сразу подсаливаю. Там я решил — ни сахара, ни соли, пусть, думаю, хоть какая-то польза организму будет. Как ни странно, эта, казалось бы, мелочь отвлекала от мыслей. Надо было справиться с желанием подсластить-подсолить. Я и справился — сейчас обхожусь без сахара и соли. Потом, когда меня перевели в другую камеру, я стал два раза в день делать гимнастику. Там сидел руководитель ФОКа — мастер спорта. Он стал как бы персональным  тренером для меня. Мы взяли четыре бутылки от минеральной воды,  зашили в  мои старые армейские кальсоны (я  извиняюсь за эту интимную подробность) — получилась гантель  6 кг . Я с ней каждый день два раза делал гимнастику,  чтобы не поехала крыша. А там многие близки к этому: срывы бывают практически у всех. Некоторые  вдруг  часами начинают смотреть в потолок или кто-то беспрерывно ходит по камере,  рассказывая, как ему плохо. Там всем плохо. Но никто не прерывает чужие внезапные стенания. Все  молчат. Потом  человек придет в себя и сам  извинится: «Ребята, простите, вспомнил семью и….»
 
О чем думает арестант

— Ты знал что-нибудь о судьбе остальных «политических»?
 
— Нет. Но я увидел Андрея Дмитриева по телевизору в первый же вечер. В «американке» можно смотреть телевизор. Вернее, можно  было до того, как туда поместили участников Площади. Два дня мы смотрели белорусские каналы.  Потом телевизор «сломался»  — с кабелем там что-то. Нам обещали все исправить, но пока я там был, ничего, конечно, исправлять не стали.
 
— Как ты отреагировал на то, что успел увидеть?
 
— На второй день нам показали пресс-конференцию Лукашенко, который похвалил «молодого парня, начальника штаба Некляева» за то, что он говорит «спасибо милиции, которая спасла от хулиганов». Я подумал, Андрей сделал это заявление, чтобы нас выпустили побыстрее.  Тогда я еще надеялся: Некяева на площади не было, мы практически никуда не дошли… О том, что Андрея выпустили,  мне сказали сокамерники — в той второй камере, куда меня перевели. Сначала я не поверил.  Но они знали точно: Андрей именно там был — до меня. Я надеялся что-то понять  из новостей. Но тут как раз «сломался» кабель, перестали в камеры пропускать  неправильные газеты, а «СБ» никто из сокамерников не выписывал.  Писем мне не передавали и мои не доходили до адресатов. Я написал семь писем.  Дошло только одно — уже в конце января. Все оставшееся время я сидел в полной изоляции…  Сидишь и перебираешь: что происходит, что еще будет?..  Несколько раз такое отчаянье наступало!
 
—  Рассказывают, уже стало доброй традицией передавать тебе футболки «со значением» — как закамуфлированное письмо с воли?
 
— А тут есть предыстория!  В мае, когда после  разгрома офиса «Говори правду» я сидел на Окрестина, моя бывшая жена подготовила мне передачу. Я был очень благодарен ей за это — на тот момент мы уже были в разводе, и она не обязана была заботиться обо мне. Но еще больше я порадовался передаче от жены, потому что она,  без всякой задней мысли, выбрала наугад майку, которая меня невероятно подбодрила. Я сидел за кампанию «Говори правду». А майка оказалась с логотипом БАЖа: «Трымайся правды»! В ней я отмотал две трети срока.  Я всем об этом случае много раз рассказывал, и мои близкие догадались передать  мне и сейчас майку, но с логотипом партии «Справедливый мир». На ней написано: «Новые возможности» — работники изолятора ее пропустили, а для меня это был сигнал: обо мне думает моя партия. Я ведь не знал тогда про  Пленум, про то, что Калякин делал заявления, что товарищи мои собирали деньги в поддержку моей семьи — была очень сильная поддержка. Но я же этого не знал. Но, получив майку, понял, что меня не бросят в этой ситуации.
 
— Какие моменты, связанные с семьей, беспокоили больше всего?
 
— Я много думал о своих детях.  На допросе я видел адвоката, мы договорились, что если мне реально будет грозить серьезный срок,  она свяжется с людьми, которые помогут выучить детей — это мои бывшие сослуживцы. Мы встречались недавно на юбилее выпуска Свердловского военно-политического училища, и я понял, что дружба — та, которая проверяется временем,  сохранилась. Я знал, что могу положиться на этих людей.  Поэтому  я был уже относительно спокоен в отношении детей.
 
— Было что-то,  на  что ты бессилен был влиять?
 
— Да. По-настоящему меня  беспокоило только то,  что женщина, которую я люблю, меня может не дождаться.  Я очень боялся этого. Меня могли осудить минимум на 5 лет — много для сохранения отношений. Это было мое самое уязвимое место, совершенно незащищенное — ничем.
 
— Какое настроение теперь?
 
— Я уже 5-й день на свободе. Не скажу, что особо интересуюсь  тем, что про нас писали СМИ,  в основном, питаюсь разговорами. Четыре дня потратил,  чтобы обойти  друзей, которые не отвернулись: просто хотел  сказать всем «спасибо» и извиниться перед  теми, с кем раньше конфликтовал. С одним человеком я поссорился буквально накануне событий и не извинился, а потом, в камере, уже по-другому на все смотрел.  В камере все  воспринимаешь иначе. Вообще, как ни странно это прозвучит, я во многом благодарен КГБ: Возняк, которого они сажали 20 декабря, был худшим человеком, чем тот Возняк,  которого они отпусти 29 января. Я действительно сейчас — другой. Пусть это банально, но «на бегу»  мы многое упускаем. Почему-то нам, чтобы по-настоящему оценить жизнь:  небо, природу — надо немножко в «аду» побывать. Тогда все эти данности ценишь особо. Но самое ценное — человеческие отношения. Теперь я это знаю. Часто из-за какого-то  упрямства, гонора или по другим каким-то причинам мы можем обидеть, не уступить… Я не очень конфликтный человек, но все равно мог бы быть и помягче во многих случаях. В камере конфликт мог возникнуть на каждом шагу, но у всех хватало ума не замечать и относиться с пониманием.
 
— Надолго ли хватит прозрения? 
 
— Я очень надеюсь, что мне удастся в себе  сохранить это ощущение. И я точно не забуду: главное — всегда оставаться человеком. Не ссориться, не цеплять — а я раньше мог, пусть и без злобы…  Я вижу, кто, как повел себя в создавшейся после выборов ситуации. Вот я сейчас на свободе, а некоторые даже не звонят. Не хотят или боятся? Сын мне сказал: «Сейчас сразу видно, кто на самом деле тебе друг».
 
— Можешь прокомментировать недавние «разоблачительные» публикации в «СБ»?
 
— До суда выставлены на всеобщее обозрение материалы дела, которые просто нельзя было обнародовать! Мне-то запрещено разглашать до суда материалы дела, а им, получается,  можно? Главное, люди (читатели) должны понять: ведь никто из тех, кто назван в «СБ», или на кого там намекали, не могут ответить, опровергнуть! Мы связаны «не разглашением»! Я, к примеру, не имею права на эту тему даже рассуждать! Эти публикации — не журналистика и не расследование никакое. Это пропаганда чистой воды, которая, кстати, ведется государственным изданием в нарушение Конституции этого самого государства.  Уверен:  журналисты «СБ» это и сами понимают. По идее, когда закончится уголовное дело, те, кто не осужден, могли бы такой иск редактору впаять!  Любой  честный представитель СМИ скажет:  это заказ, на который профессионалы не пойдут никогда.
 
— Как оцениваешь реакцию Евросоюза на все происходящее?
 
— Я очень надеялся, что европейское  сообщество за нас борется и переживает. Я на это рассчитывал. Но все же опасался, что ЕС пойдет на слишком жесткие санкции. Сейчас у меня в голове главная мысль не о победе «мировой революции» и не о каких-то глобальных вещах. Я думаю  только о том, чтобы из изолятора вышли все, кто там сидит. Какая для них лучшая перспектива — жесткие санкции или легкие? Полагаю, что легкие. Потому что, если власть продемонстрировала готовность к изменению позиции в отношении нас,  отпустив многих, мягкие санкции — поощрение этих действий. Если бы ЕС поступил жестко, неизвестно, вышли бы мы сейчас или нет.  Для меня главное — чтобы все вышли, а потом я в рамках закона готов продолжать бороться за демократию, счастье всего народа и так далее…
 
— Как раз и парламентские выборы не за горами. Есть планы в этом направлении?
 
— Я человек партийный и живу по принципу: партия сказала «надо», Возняк построился и пошел выполнять.  Понятно, что партия «Справедливый мир» будет принимать участие в парламентских выборах. Я был в таких кампаниях во всех ипостасях — от волонтера и члена избиркома до кандидата в депутаты. Если и на сей раз товарищи выдвинут — пойду кандидатом, но сначала надо понять, чем закончится эта ситуация, и будут ли у меня «новые возможности».

сайт кампании «Говори правду!»

Pin It

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *