НАШИ ВРАГИ


«Мы окружены врагами». Это вовсе не декларация и не просто констатация; ведь она содержит в себе и призыв (к мобилизации и постоянной бдительности), и обязательство. Кто же они, «наши враги»?
 
Врагом может быть тот, кто объективно, по самому своему положению, т. е. независимо от своего характера и субъективных устремлений, оказывается нашим врагом. И мы даже можем иной раз сказать: «Какая жалость, ведь мог бы стать другом, но … ничего не поделаешь». Да, тут уж никуда не денешься; быть может, он сам по себе и «хороший человек», но объективно – твой враг. Врагом может быть и тот, кто «злоумышляет против нас»; он тоже мог бы стать нам другом (ведь сами по себе мы – самые «дружелюбные существа на свете», нация у нас такая), но, увы, слишком «порочен», «эгоистичен», «жаден», «испорчен» и т. п.  И врагом может быть тот, кто нас просто не устраивает, кому мы завидуем, кто нас превосходит, кого мы не любим, кого мы сами «назначили» быть нашим «врагом». Ибо это мы таковы; мы сами нуждаемся во «врагах», они-то и придают нам отсутствующую значительность.
 
Вражда – вроде бы бедствие, но зачастую люди живут ею, и она придает их жизни напряжение и смысл; странным образом вражда делает их жизнь – правда, лишь с их собственной субъективной точки зрения – наиболее «полной». И она сплачивает их – хотя опять-таки лишь в противопоставлении и противостоянии другим. С другой стороны, они не могут отрицать, что дружба – великий дар и благо (не случайно ее так высоко ценили древние греки, а философы возводили в ранг величайшего счастья, рассматривая дружбу как род самой бескорыстной любви). И тогда им не остается ничего другого, как провозглашать собственное дружелюбие и миролюбие, приписывая другой стороне злонамеренность и коварство. С забавной регулярностью эта нехитрая схема повторяется в политике. Нет, не в политике вообще – в первую очередь, в нашей политике. При этом «враждебность» исходит от кого угодно, только не от нас, таких «отзывчивых», «открытых», «толерантных».
 
Конечно, с дружбой связаны и обязательства, но они приятны нам, если мы действительно дружим. И вообще мы делаем благо друзьям не потому, что должны им, не по обязательству, а именно потому, что они – друзья. Можно было бы развернуть целую философию дружбы. Но кажется, у нас более восприимчивы к «философии ненависти», в основе которой – рессентимент. Интересно, обошлась ли бы наша дружба без фигуры врага? Ведь есть такой род «друзей», чья «дружба» складывается в первую очередь на почве общей вражды к третьей стороне.
 
Представим себе двух людей. У одного много врагов и мало друзей; да и друзья-то эти довольно одиозные. Но пусть даже они замечательные люди. Казалось бы, тем более он должен ценить последних и дорожить ими. Однако ему не до этого; он поглощен борьбой, обличением, разоблачением и подавлением врагов. Странное, однако, дело; их число ничуть не уменьшается, скорее наоборот. У другого же много друзей и нет врагов. Он не будет обличать, проклинать, осмеивать; зато он будет расположен к пониманию, следуя знаменитому императиву Спинозы. Так что же нам ближе?
 
Спросим себя иначе: наши враги – это следствие того, что у нас такие-то и такие-то друзья? Или наши друзья – это следствие того, что у нас именно вот эти враги (что и побуждает нас дружить с теми, с кем мы дружим)? И почему мы  враждуем с теми или другими – не потому ли, что мы дружим вот с этими? – Возможно, в области политики эти вопросы наивны и слишком прямолинейны; здесь не всегда действуют принципы «враг моего врага мой друг» или «враг моего друга мой враг». Политик может, но, в принципе, не должен отождествлять своих врагов с «врагами государства, нации, народа». Но всем тем, кто жаждет стать государем и властителем, принимая на себя роль «защитника» величия страны и «гаранта» ее счастья, хотелось бы напомнить одно место из «Дао дэ цзин» (параграф 78): «Кто принял на себя унижение страны – становится государем, и кто принял на себя несчастье страны – становится властителем».
 
Где враг, там и опасность; где опасность, там мы чувствуем и ищем врага. Что же это – опасность? В работе Die Technik und die Kehre  Хайдеггер замечал: «Опасность приходит внезапно. Столь же внезапно на этом повороте озарение, каким обладает сущность бытия, проясняет себя и вспыхивает».

 
Следовательно, это не враг приносит опасность; но в свете опасности, пришедшей внезапно, обнаруживается враг – и наша нужда в нем. Наши политики склонны переворачивать это отношение. Однако если у нас появился враг, то это сигнализирует о том, что мы пребываем в опасности – еще до его появления и вовсе не той, о которой нам настойчиво твердят. И именно эту опасность нам надо осознать, не позволяя заслонить ее фигурой врага с ее «очевидностью». «Очевидность» врага скрывает неочевидное и более фундаментальное. «Враг» – это лишь повод к подобному самоозарению и прояснению того, а кто такой я сам, выбравший себе именно такого, а не другого «врага». И – «опасность как таковая  не перестает быть собой, когда становится спасающей силой» (Хайдеггер).

 
Часто приводят загадочную фразу из Евангелия: возлюби врага своего. Приводят, чтобы никогда не исполнять. Или чтобы сопроводить ее целым шлейфом разного рода оговорок, сводящих ее на нет. А ведь верно: если не возлюбим, не победим. В ненависти нет залога победы. Но возлюбить врага следует не так, как любишь своих родителей, друга, любимую женщину; возлюбить врага – именно как врага. Это должен быть действительный, а не придуманный и навязанный нам «враг». И еще одно загадочное определение: враг Господень. Это – враг Бога, у Которого нет врагов. В этом загадка – что есть смертельные враги Бога, тогда как у Бога врагов нет; и первое никак не отменяет второго. Сатана борется с Богом – но Бог не борется с Сатаной, это для Него не противник; никто для Него не противник. Значит, если вы признаете кого-то своим врагом, это знак вашей небожественности; если кто-то признает вас врагом (а вы вражды не испытываете), это знак его небожественности. Наконец, если враг, значит война, скрытая или явная.
 
Некогда Гераклит сказал о войне: «Война – отец всех и царь всех: одних она явила богами, других людьми, одних сделала рабами, других же свободными». – Так мы ведем войну (борьбу) потому, что у нас действительно есть непримиримые враги? или у нас есть враги, поскольку мы ведем войну? – Во «Введении в метафизику» Хайдеггер так комментирует это место из Гераклита: «Борьба, которая подразумевается здесь, изначальна, ибо она прежде всего дает возможность самим борющимся произойти из своего истока; она не есть простой штурм наличного. Борьба набрасывает и развивает лишь неслыханное, доселе не сказанное и не помысленное». – Так вот, подобной Борьбы мы не ведем, в такой Борьбе не участвуют ни нынешняя власть, ни оппозиция. Они ведут, скорее, войну за наличное; это как раз и есть «простой штурм наличного». Они захвачены уже не сутью, существом дела, а вопросом успеха, представляя его определяющим для «судьбы всей нации». Поэтому стоит ли втягиваться в нее, обеспечивая лишь смену персонажей и клише? Спросите себя: в какой войне я хочу и должен участвовать, каких врагов и почему я избираю?
 
Что же получается, дорогие сограждане? Не то ли, что самый большой наш враг … мы сами?
 

 

Pin It

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *