О чем молчит заслуженная артистка

Заслуженная артистка Беларуси Татьяна Мархель воплощает в себе тот непреклонный тип женщины, с чувством собственного достоинства, прямой осанкой и блеском в глазах, которая любые невзгоды встречает с песней на устах.
В жизни, как и на сцене, Татьяна Григорьевна, отпраздновавшая в 2008  году свой 69 день рождения, молода и энергична. Подвижная, она до сих пор на равных во всем с молодыми коллегами. Актриса утверждает, что секрет ее молодости — в любви. Любви к людям, театру и жизни.
 
— Татьяна Григорьевна, как вы начинали, почему решили стать актрисой и было ли это легко осуществить?
— В четвертом классе нашей сельской школы появилась учительница, которая играла на гитаре и пела песни. Она была  такая красивая, такая вся пушистая, что  меня появилась мечта купить гитару. Через некоторое время мечта осуществилась, но у меня ничего не получалось — ни настраивать инструмент, ни играть на нем. Зато  потом, когда поступила в театральный вуз, самостоятельно, по самоучителю, научилась играть на фортепиано.
В школе я участвовала в самодеятельности. Мы пели, танцевали, выступали на заводах.
Моя мама очень хотела, чтобы я стала доктором. В мединститут поступать не решилась, поступила в медучилище. Там мне было скучно, потому что не было кружка самодеятельности. Пели просто так: все из деревень, поэтому собирались и пели. Окончила я медучилище с отличием, начала работать на Тракторном заводе и попала в драматический кружок,  довольно сильный: там занимались  и сценречью, и актерским мастерством. Потом поступила в мединститут, и, проучившись полгода, поняла, что анатомический театр — это не по мне, что мое место в театре драматическом.
Когда я нашла свою фамилию в списках поступивших в театральный институт, мне показалось, что мир перевернулся и моя жизнь перевернулась, все началось заново и все теперь будет только прекрасно.
 
— Какие трудности возникали у вас в начале пути?
— Зажатость деревенская меня очень держала. На втором курсе даже стоял вопрос об отчислении, если я не раскроюсь.
Был один случай, который меня совершенно убил, но и помог сильно. У нас была такая преподавательница, которая записывала в свой  журнал фамилии студентов и ее наблюдения за ними, то есть за нами. Этот журнал она «незаметно» забывала в аудитории. А мы, как только она забывала, закрывали дверь и все это читали. Про меня было написано: «Всегда тупое выражение лица. Маленькие, ничего не выражающие глаза. Непластична…» Что-то там еще, из чего следовало, что я полная дура. Для меня это был ужас, клеймо, я не могла сдвинуться с места.
Тогда я перестала ходить на ее занятия, перешла в другую группу. Там был педагог мужчина, который никогда не забывал похвалить, сказать что-то приятное. А от похвалы у меня вырастают крылья. Но и убить меня можно одним словом. Если мне скажут: «Это плохо» — все, я не могу подняться. Но теперь я уже научилась критично к этому относиться. Если говорят «Это плохо», я думаю: «Мой дорогой, не-е-ет, это неплохо, уж я-то знаю!». Если я вижу, что что-то делаю неправильно, тут же все поправляю, а вот если вижу, что замечания — это какая-то отрицательная тенденция, я на это внимания не обращаю. 
 
— Богемная жизнь вас увлекала?
—  А ее особо и не было. Все мы были из деревень и больше учились, чем развлекались. Но институт настолько любопытный, что я просто летала все время обучения — история театра, история костюма…
Театральный дает очень много для общего развития, учит читать, смотреть, понимать,  думать, анализировать.
Актер должен постоянно размышлять о жизни, о своих героях, о том, почему они так поступают. Ты играешь и мать в шекспировском «Ричарде III», и деревенскую женщину и должен точно знать, почему они поступают так, а не иначе. В последнее время я много читаю трудов Юнга, очень люблю Германа Гессе, который мне близок, кажется, что все, что он написал — просто про меня. Любимое произведение — «Степной волк», читаю его снова и снова.
 
— Вашей первой ролью была роль японской гейши. Это как же такое могло случиться в Советском Союзе?
—  О, да! По тем временам вообще актрисы на сцене не раздевались дальше платья, а меня одели в лифчик с блестками и трусики. А так как я занималась в институте гимнастикой и танцами, то была  в хорошей форме, все в театре приходили поглазеть. Перед моим выходом, все собирались в осветительских ложах и стояли, смотрели. А я и не очень-то стеснялась. Спектакль назывался «Порт-Артур», я обнимала русского генерала, пела ему песню в японском стиле, вытягивала из мундира пакет и передавала японцам.
 
— В спектакле «Женщины Бергмана» ваша героиня молчит на протяжении всего действия и это считается очень оригинальным ходом. Но ведь на протяжении своей жизни каждый человек больше молчит, чем говорит, все происходит внутри — сами с собой мы молчим, с дорогими людьми разговариваем душами… О чем вы молчите и как отличаются ваши внутренние ощущения, когда вы играете голосом и когда всю трагедию нужно передать без единого слова?
— Бергман писал в письмах и дневниках, что слово у человека потеряло смысл. Часто мы говорим слова, а за ними ничего не стоит. Уходит очень много времени на ничто. На разговоры, которые ничего не дают, ничего не выясняют. Человек закрывается словами, очень редко бывает наоборот.  Слова придумали, для того, чтобы спрятаться, соврать, сказать не то, что думаешь.
И моя героиня дожила до такой жизненной ситуации, когда внутренне поняла,  что она не может словами выразить искусство и жизнь, как они есть. Слово, сказанное  вслух, теряет сущность того, что оно несет. Если ты сказал что-то, ты уже это отдал, потерял.
Мне, конечно, было страшно: как это я буду молчать весь спектакль. Рядом — юная красивая актриса, у нее прекрасные монологи, на меня же никто и смотреть не будет! Понадобилась большая внутренняя сосредоточенность, я выстроила в голове все психологические зацепки — о чем она думает, за что цепляется.
И у зрителей тогда тоже начинается мыслительный процесс, появляется большой интерес: а что это она молчит, что думает, а почему так, а тут она заплакала, а тут загрустила. Зритель вовлекается в процесс, ему не разъяснятся все словами, а дается загадка человеческой жизни, и он в этом участвует.
 
— Расскажите нашим читателям о любви в вашей жизни.
— Любовь всегда бывает счастливая! Если ее нет, я  ее придумываю! Теперь я понимаю, что нелюбовь уничтожает человека. И если ты расширяешь круг своей влюбленности — в людей, в жизнь, в какие-то события и мелочи, ты сам становишься спокойнее и внутренне богаче. И этим я в последнее время очень увлекаюсь.
Даже если мне сначала человек чем-то неприятен, я  стараюсь найти в нем что-то хорошее. И всегда что-то находится. Приведу маленький пример.  В одном театре мы переезжали в новую гримерку, и первой туда вселилась молодая актриса, выбрала себе лучшее место, отгородилась, а я уже где-то в уголочке вынуждена была разместиться.  И это вызвало во мне неприятие. А потом я узнала, что она живет в однокомнатной квартире со всей большой семьей, там у них куча детей, и у нее никогда не было даже своего угла. И мне  стало так стыдно: я думала плохое, не зная ничего о человеке. Стоит что-то узнать, негатив испарится и ты все поймешь и примешь.
А моя первая любовь была в школе. У меня до сих пор хранятся письма. И знаете, каким годом они датированы? 1952!
 
— Много же они с вами поездили!
— Да, и они действительно желтые, это правда — письма желтеют. В нашу школу ходил Шарамет Александр. Это была такая любовь! Он писал мне письма с грифом «Лично в руки», чтобы мама не прочитала, и я всегда ждала почтальона. И до сих пор он мне снится, и я думаю, надо поехать, найти его, узнать, как он живет. Вроде говорят, что работал где-то директором школы в Мядельском районе…
Я в отношениях люблю глубину и длительность. Даже когда они проходят, я оставляю в себе хорошие воспоминания. Когда любишь человека, а он тебя разлюбил, в это невозможно поверить: я-то люблю по-прежнему и требую такой же правды, такой же искренности и такой же привязанности. Так нельзя, максимализм это плохо…
Может кому-то кажется, что в моем возрасте о любви уже не думают. Я же все равно придумываю себе любовь, человек может и не знать, но я буду на него смотреть, любоваться, думать о нем, ждать встречи.
Никого своими привязанностями не отягощаю, если нет обратного движения в мою строну, но без состояния влюбленности мне скучно.
 
— Вы прекрасно поете народные песни. В этом участвует не только голос, но и душа?
— Я никогда не учила песни, их  всегда пела моя мама. Я все это слышала с детства, в деревне все пели, все это складывалось так гармонично: природа, люди, песни. Я думаю, что именно это дало мне сильный внутренний стержень. Сколько бы я не ездила за границу, и замуж могла там выйти и сто раз остаться, но есть такие вещи, которые держат тебя здесь очень сильно, и это просто приятные вещи, и они делают тебя счастливым. Важно чувствовать себя дома.
Все придет. Не торопите свою внутреннюю жизнь, иногда останавливайтесь. Посоветую элементарное: встаньте пораньше, пойдите куда-нибудь в лес на речку, посмотрите, как всходит солнце, посмотрите на него и почувствуйте, как это прекрасно. И вы всегда будете вспоминать этот день как прекраснейший в своей жизни.
Останавливайтесь иногда, загляните внутрь себя. Внутри нас живет очень интересный человек. Но беготней и бытом мы его замордовали, забили. И если хоть немножко соскрести с себя налет нашей торопливости — что-то догонять, перегонять, занимать первые места — то под этим оказывается очень интересная личность, которую стоит выпустить на поверхность.

Pin It

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *